Наш бор не зря назывался Сороченским. Сорок у нас действительно несметное число. Эти скверные птицы рано утром слетаются на наше крыльцо и устраивают драку, а так же расхищают забытое на крыльце барахло. Ну и если мусор мне ночью было лень донести до помойки, и я оставила ведро возле дома, то можно быть уверенным, что утром придется брать грабли и собирать оный мусор по всей полянке. Но мы привыкли, и не очень-то обращаем внимание на сорок. Вот те, у кого есть куры, сорок стреляют, и вывешивают тела на всеобщее обозрение, чтобы другим было не повадно красть птенцов. Поэтому когда в один прекрасный вечер, этой осенью, возле реки разгалделись сороки, я не обратила на них внимания, и спокойно продолжила рассаживать мох в стеклянную вазу Занималась я этим вдумчиво и долго, наверное, часа два. И ко второму часу неутихающего сварливого сорочьего гвалта все же удивилась - что их так возбудило, и не пошли бы они орать куда-нибудь в другое место. Взяв для устрашения веерные грабли, отправилась в сторону реки, и разогнала целую стаю крайне сердитых орущих птиц. Разглядывая поле боя, вдруг увидела то, что собственно привело сорок в неистовство. Прямо над моей головой, на ветке ближайшей к моему дому сосны сидела огромная серая сова! С огромными когтями, огромными глазами и ушами! И сердито на меня глядела, напоминая больше всего пернатую взъерошенную кошку, со следами сорочьих клювов на грудном оперении. Я офигела до невозможности, потому что сов еще не встречала, кроме как в детстве. А таких огромных тем более, потому что кошек бы в ней уместилось штуки четыре. Немного разфигев, побежала за фотоаппаратом, и стала донимать сову. Сова терпела-терпела, но потом бесшумно раскинула огромные крылья, пролетела через поляну, как огромная мохнатая бабочка, и уселась на дерево с другой стороны. Я продолжила донимать сову, но страшно нервничала, и у меня тряслись руки, и фотки получались смазанными. Сова перелетела ещё подальше, потом спикировала под дерево, и стала рыться во мху своими когтистыми лапами, облаченными к тому же в великолепные мохнатые штаны! Надо ли говорить что я, как умалишенная привязанная бродила за совой с фотоаппаратом, пока той окончательно не надоело моё бездарное общество, и она так же бесшумно не улетела в глубину леса.
Ощущение такое, как будто пришел огромный, больше всей моей жизни, ураган, и вымел всё моё болото из привычной болотной низины, и всё что было — летит вверх тормашками, по кускам, кружится как снег. И слова, и мысли, привычки и вещи, геометрия и география жизни. Или как будто привычная карта вдруг ожила и переменилась, потянув за собой изображенный на ней мир. Стоишь и робко смотришь на растущие на горизонте горы, на проваливающийся в двух шагах обрыв, под которым бьются серые волны, на то как под ногами растет новая трава, и дороги меняют направление, и города уже не на прежнем месте. Если держаться за старые деревья - разорвет, или сбросит в невидимую расщелину между старым и новым. Единственный выход - всё отпустить и радостно встретить на новом месте новую себя. Мой заколоченный дом развалился на части.
Снится, что я бегу за поездом, набирающим ход, мимо проносятся закрытые грузовые вагоны, но вдруг вижу открытую дверь, хватаюсь и запрыгиваю, обдирая и перчатки и руки. Внутри темно и пусто. Успокаиваюсь, но держу на готове ружье, стреляющее стальной стрелой на цепи. Поезд взлетает на высокую дугу головокружительного моста между двумя изогнутыми зеркалами реки и неба, витые тяги сдвинуты со своих мест, и как ножом наискосок срезают крышу и часть стен, и поезд наполняется ослепительным белым светом и ветром.
Мне снится что я бегу черной собакой по ночному городу, высокому и прекрасному, полному запахов мокрой листвы, темного ветра и молчания. Запах молчания, огромная бездна тишины над крышами вместо неба. Мне так невероятно легко, я апофатична до последнего взгляда.
Как быстро ко всему привыкаешь. В том что у меня сейчас происходит, нет ничего странного, и я не назову это время самым тяжелым. Я знаю что и как нужно делать, и стараюсь все успеть. Вокруг меня тишина. Мне бывало гораздо хуже. А мама становится прозрачной, уходит туда, где мне ничего не видно. Я как будто стою на платформе в своем ночном метро, когда мимо проносится Тот Поезд. Он пролетает, огромный, беззвучный, прозрачный, не останавливаясь, и я не знаю, в какие города на нем можно уехать, он бесконечно далек от стареньких ржавых поездов, на которых я умею ездить, и даже от быстрых и новых, ведущих всегда в разрушающиеся миры. Тот Поезд берет пассажиров не останавливаясь, когда они становятся легкими и прозрачными. А я могу только проводить. Я несу багаж за новым пассажиром прозрачного поезда, но этот багаж не будет взят, он выбрасывается частями по дороге к платформе. Собственность, документы, квитанции, все это было выброшено сразу за дверями. Дом был оставлен открытым, забытым, неважным, о нем позаботятся остающиеся. Были выброшены и личные вещи, и одежда, оставлены в стороне слова и жесты. Сейчас, на самой платформе, небрежно брошен в урну пакет с едой и бутылкой воды. Всё это там не нужно. Потом будет оставлен и воздух и свет. Я уже чувствую вибрацию рельсов и движение воздуха.
Среди черных лесов, непроходимых болот и долгих мхов, в дремучем Сороковом бору близ Чудского озера, на пустынном острове реки Желчи в 14-- г основал свой скит Преподобный Илларион Гдовский. Молился в дупле огромной сосны.
Этот остров практически напротив моего лесного дома. Правда реку Желчу теперь трудно назвать пустынной. Но сосна сохранилась. На острове Покровский храм, я там была всего один раз, потому что совсем невоцерквленная, и ещё потому что надо плыть через реку, а из-за пункта первого, я никогда точно не знаю, когда начинается служба, колокола начинают звонить минут за пятнадцать, и я точно не успею спустить лодку. Но это все отговорки. Думаю, Преподобный Илларион хранит свой остров от таких бессмысленных посетителей как я. Не зря же он уходил в самый глухой бор. Явно чтобы его не беспокоили. Думаю, он и наш поселок до сих пор оберегает от строительства, полностью изуродовавшего то же Чудское озеро, где не поселки, а лабиринты железных заборов с камерами наблюдения и чуть ли не вышками с автоматчиками.. Хотя мы всего в нескольких километрах, и места просто невероятно красивые.
Картинки все ещё не видны. Появятся, приложу фотографии этого лета
Вот я сижу и ничего не понимаю. Всегда мне глупо казалось, что чему-чему, а собственному разуму я довериться могу, и что бы ни случилось, я что-нибудь придумаю, или найду у кого спросить, и все будет так как я решила, в той или иной степени. Непонятно, как мне могло такое казаться.
Рядом со мной всё время кто-то болеет и потом умирает. Кто-то любимый. И у меня нет никакой другой жизни, кроме жизни моих болящих близких. Отчего так произошло, не знаю. Но это вопрос, на который нет ответа. Вопрос, или факт. Что бы ты не делал, как бы логично не обустроил свою жизнь, в конце концов ты умрёшь, и хорошо если не в страшных мучениях. Это понятно, и главное тут "в конце концов". А у меня получается вовсе не в конце, а практически с самого начала и до сих пор. Такое ощущение, что я начала жизнь с конца, с болезней и смерти. Когда болел и умирал папа, я была мелкая, мы жили в художественной мастерской на Петроградке, на седьмом этаже, без горячей воды, ванны и лифта. Мыться ездили к родстенникам, или дома на кухне плескались в тазиках. Тяжело болеть в таких условиях - еще тяжелее, чем обычно. И быть свидетелем страданий близкого тоже тяжело. Эта болезнь, страшная, пожалуй, самая страшная, длилась несколько долгих тяжелых лет, тяжелых ещё и тем, что это были девяностые, и у нас совсем не было денег, помню, новые джинсы мне покупали раз в год, и почти всю школу я проходила в одном безразмерном свитере, о чем свидетельствуют общеклассные фотки (форму у нас отменили классе во втором). От тех времен мне остались сны о том, что я снова там, только комнаты совсем развалились, по штукатурке течет вода, из гнилого пола несет холодом и сыростью, я лежу на трупе дивана, и мне на грудь опускается и давит набрякший водой потолок. Давит насмерть. А потом, почти сразу, заболела мама.
Ответ на вопрос, задаваемый мне вновь и вновь, нельзя найти разумом. Разум путается, он весь отсюда. Я умираю вместе с ней. Скоро я умру, самым настоящим образом, и у меня начнется загробная жизнь. Скоро узнаю, как это бывает. Я совершенно, абсолютно, кристально одинока. Мне некому доказывать мою правоту. Мне никто не указывает, как и что делать, никто не советует без спроса, никто не включает телевизор. Моя жизнь уже почти закончилась, и я не чувствую ничего из того, что было привычно так долго. Как будто я рыба в просторной и темной, чистейшей реке.
Я сижу в темноте и слушаю её дыхание. Я знаю, как и что нужно делать, я делаю всё что можно, но знаю, что все что я придумаю, её не вернет. Может быть, я не верю в чудеса такого рода. Наверное, это плохо. Мне очень странно. Очень странно. И я не могу писать об этом как раньше.
У меня две родины на земле - здесь и там. В Городе и в Лесу. Меня зачали в лесу, а родили в городе, и без того и без другого я не могу долго. Хотя и ругаю город, напрасно, кстати. Город растет между землей и небом как лес, и если в мой настоящий лес напустить несколько миллионов сограждан, то он мне тоже разонравится. Но все же моя родина не здесь и не там. Иногда я вижу её свет, пробивающийся через ветви ив, через тусклые фонари в подворотнях. Её отсветы ложатся в синие вечерние лужи, в тёмные лесные ручьи. Туда текут все реки, и там в небесах карты всех городов намечены облаками.
Я точно не космонавт. Если меня запереть в тесном пространстве с кем-нибудь, то через пару дней можно будет наблюдать схватку не на жизнь а на смерть. Или у меня мозг какой-то повышенной ебомости, или я замкнутая самодостаточная экосистема, но когда кто-то рядом активно пытается помочь мне жить, зверею, или дохну, в зависимости от состояния самообладания. Вот ложусь я спать последние лет десять в три часа ночи (ну или в четыре). И помогающий жить совершенно уверен, что овсяная каша в девять утра - это предел моих желаний, а если я отбиваюсь и бормочу, что меня не надо пытать, то это от глупости, и надо будить меня до тех пор, пока я не приду в себя и не осознаю, какое счастье на меня свалилось, потому что завтрак мне готовить не надо, и освободилось много времени, поэтому пора вставать, ведь в космосе есть ритмы, которые нужно слушать, и вставать рано! Надо сказать, что ангельским терпением я не богата, и после третьей настойчивой попытки разбудить мой организм, видящий в этот момент прекрасный сон, и накормить его кашей, начинаю выражать мысли матом, во много этажей. ((( Разгорается скандал, от которого я и просыпаюсь окончательно, злая как черт, в меня летит каша, мама разражается слезами и обидами, я устыжаюсь своего недавнего монолога, и всё такое. Голова уже болит, тут включается телевизор, и начинается мой нормальный городской день После такого вступления в должность мне хочется свалять гигантскую и мерзкую многоголовую матерящуюся гидру. В общем, эксперимент по усмирению раздражения провалился. Мне чертовски надоело быть все время виноватой и терпеть головную боль. Нужно срочно в лес, там можно уехать и не тереться ни с кем в одной комнате. А то убью топором кого-нибудь, и боюсь это будет не телевизор. Потому как злость моя велика, хоть это и не подобает.
Сижу я как-то летом на веранде, валенок валяю. Солнечно, красиво, тихо.. Дверь на улицу открыта, ветерок, соснами пахнет. В общем, мир и благодать. И тут совершенно неожиданно в меня с шумом врезается нечто! Шлепается на пол, взлетает, хлопается об окна, обгаживает стол, вылетает в коридор, и взмывает на чердак. Дверь туда у меня тоже открыта ради проветривания.. Ну, думаю, всё, конец обеда. Сейчас оно там или разобъётся, или заблудится в дебрях чердачного непонтно-чего. В результате я полезла на чердак, и обыскала там всё, но пришельца не нашла ни в верхней комнатке, ни на самом чердаке. Но увидела, что окошко в чердачнй комнате слегка приоткрыто. Слезла с чердака, и на лужайке перед домом нашла "это" сидящее в траве перепуганное и охреневшее. Что с этим делать, было непонятно, поэтому я посадила его в подвернувшуюся миску с куском нетканки, и стала звонить Магде, как главному специалисту по крылатой нечисти. Магда посоветовала мне "это" не кормить, и вернуть в какие-нибудь кусты, потому что оно явно нечто певчее и насекомоядное, и родители его найдут и сами докормят. Услышав, что кормежки не будет, крылатое очнулось от ступора и упорхнуло, оставив меня в состоянии кратковременного стресса.. Оно:
Опять мои бараныКак ужасно, когда единственный доступный звук - пресловутый телевизор, будь он проклят. Мама смотрит новости по всем каналам целый день.. Говорит, скучно. Мозг мой взрывается.